Галерея основателей

В этой рубрике мы рассказываем о людях, которые вслед за Петром Первым могут считаться основателями Петербурга. Каждый из них что-нибудь здесь открыл, заложил, построил или придумал. По нашему мнению, должность для основателя — не главное. В одном ряду с императором, губернатором и мэром у нас стоят режиссер детского театра, советский партийный вождь, графиня и проч.

Василий Соловьёв-Седой

в Галерея основателей/ЧИТАЙТЕ НОВЫЙ ВЫПУСК ЖУВЦ "АП"! № 60/74, "МУЗЫКА КИНО"

слова СЕРГЕЯ ГРИГОРЬЕВА

Василий Соловьёв-Седой
Василий Павлович Соловьёв-Седой. Из коллекции открыток «Портреты советских композиторов» художника А. Г. Кручиной
Сколько мне было тогда — четыре, пять лет? Но хорошо помню, как подтягивал папе тоненьким голоском: «Про-о-ощай, лю-ю-юбимый горо-о-од, ухо-о-одим завтра в море…» Это была первая песня, которую он со мной разучил — и первая песня, которую я пел в жизни. Автором её был великий композитор, ставший одним из живых символов советского Ленинграда. Он родился с одной фамилией, стал известным под другой, но прославился на весь мир под третьей — как Соловьёв-Седой, автор 463 песен, 2 балетов, 6 оперетт и музыки к 54 фильмам. Скоро у Василия Павловича юбилей — 12 (25) апреля ему бы исполнилось 110 лет…

Седым Васю звал отец — волосы малыша летом совсем выгорали. Отец был человеком уважаемым. Приехав в столицу из деревни близ города Невеля, он сделал отличную карьеру, дослужившись до позиции старшего дворника, руководящего целым штатом из восьми «рыцарей метлы и фартука» — и не где-нибудь, а на Невском проспекте! Здесь, в отцовском служебном жилье в доме № 139 по Невскому проспекту, в апреле 1907 года и родился Василий Соловьёв. Одарённость мальчика проявилась почти сразу: уже к пяти годам он научился самостоятельно читать, использовав в качестве букваря общедоступную газету «Копейка»; легко считал в уме; позднее обожал сочинять весёлые вирши и громко распевать их на радость окружающим.

Музыкальность привил мальчику отец: Соловьёв-старший страстно любил самолично исполнять народные песни на домашних посиделках — благо подобралась целая аккомпанирующая «группа», куда входили гитара, гармонь и балалайка. Эти «дворницкие концерты» пользовались в доме громким успехом — на них приходили поглазеть даже жильцы. Соловьёв-младший также принимал в меру возраста участие в общем веселье — вместе с другом Александром Борисовым, ставшим потом известным драматическим актёром. Мальчики сдружились в семь лет и прошли по жизни рядом бесконечные семь десятилетий; даже похоронены они были неподалёку. Душевный талант к столь крепкой и долгой дружбе — важный штрих к образу будущего композитора.

Первый свой инструмент — балалайку, подаренную отцом, — Вася впоследствии вспоминал как одно из самых важных событий детства. Он открыл в себе новую способность: мгновенно подбирать по слуху на балалайке услышанные мимоходом популярные мелодии. В 9 лет увлёкся гитарой, ходил на курсы игры. Кстати, нот он тогда не знал, находя их изучение скучным. А ещё раньше, в 1913 году, произошло знакомство с главным инструментом его жизни — фортепиано. В доме, где жили Соловьёвы, открылся маленький «немой» кинотеатр «Слон». Поразив тапёра своим талантом точно воспроизводить на клавишах едва знакомые песни, Василий был награждён регулярным доступом к дорогому инструменту для упражнений — по утрам, пока людей мало. Тогда и кристаллизуется его искусство импровизатора, которое композитор совершенствовал всю жизнь. Вскоре Соловьёв уже сам работал тапёром — сначала в кинотеатре, затем в студии художественной гимнастики, где озвучивал физкультурные упражнения.

Огромным успехом стало приглашение Василия аккомпаниатором на Ленинградское радио: там искали новые формы связи со слушателями и в качестве эксперимента в январе 1929 года начали передачи уроков утренней зарядки — те самые, увековеченные впоследствии Владимиром Высоцким: «Вздох глубокий, руки шире…» Люди старших поколений наверняка ностальгически вздохнут, вспомнив другие слова: «Доброе утро, товарищи! Выпрямитесь, голову повыше, плечи слегка назад…» Находка оказалась очень удачной: с перерывом на войну «Утреннюю гимнастику» будут передавать по утрам каждый рабочий день до самого конца 1980-х годов. Несколько следующих лет горожане просыпались и собирались — на завод, в школу или в детский сад — под бравурные виртуозные марши Соловьёва. Новая работа имела свои плюсы и минусы: с одной стороны, у Василия впервые появились нормальные деньги, он смог приодеться и начал жить отдельно от родни. Но с другой стороны — трансляции велись из Радиоцентра (он располагался тогда на Мойке, дом № 61, в здании Электротехнического института связи имени М. Бонч-Бруевича). Гимнастика шла в прямом эфире — в 6:15, 7:00, 7:45, и молодой музыкант был вынужден ежедневно вскакивать затемно и, не выпив даже чаю, в любую погоду пешком идти через весь город в студию — что приводило к постоянному недосыпанию. Тем не менее, как композитор вспоминал впоследствии, радиопрактика имела для него огромное профессиональное значение. Комплексы занятий отрабатывались с музыкой заранее, и точные отрезки времени, отведённые на каждое упражнение, требовали от аккомпаниатора чёткой формы его музыкальных фантазий и подчинения их определённой последовательности ритмов, что рождало мелодику. Был и ещё один важный момент: Василий всё еще не знал нотной грамоты и научился, ничего не записывая на бумагу, запоминать огромные массивы музыкального материала.

В том же 1929 году 22-летний Василий Соловьёв сделал главный шаг в своей карьере. Импровизатора-самоучку оценили по достоинству: без всякой подготовки он поступил в 3-й Музыкальный техникум, что находился на Бассейной улице (сегодняшней Некрасова), дом № 4/2. Через несколько месяцев жизненный путь был выбран окончательно: Соловьёв перевёлся в Центральный музыкальный техникум на композиторское отделение. Это учебное заведение располагалось на Моховой улице, дом № 36 — кстати, здесь оно и поныне как Музыкальный колледж имени М. Мусоргского. ЦМТ пользовался в городе славой «второй консерватории» благодаря исключительно высокому уровню педагогического состава: достаточно упомянуть Дмитрия Шостаковича и Бориса Асафьева. Состав учащихся подобрался им под стать: в один год с Соловьёвым в техникум поступил другой великий композитор, Никита Богословский — пожалуй, главный конкурент Соловьёва по советской песенной киноклассике (он автор знаменитых песен «Любимый город», «Тёмная ночь» и «Шаланды, полные кефали»). Через несколько лет в этом техникуме отучился и Георгий Свиридов (это именно его прекрасная музыка к фильму «Метель» и многолетняя заставка к программе «Время» из сюиты «Время, вперёд!»).

Василий Соловьёв-Седой
Василий Соловьёв-Седой на концерте во Дворце зрелищ и спорта в Томске. Фотография с сайта www.tomsk.ru

Но главное — Соловьёву невероятно повезло с учителем: им стал композитор и музыковед Пётр Рязанов, который сам был лишь на семь лет старше своего ученика. Он как раз разрабатывал новый подход к теории мелодики на основе русского народного песенного творчества. Зёрна упали на правильную почву: мелодизм Соловьёва освободился от чуждых ему ритмических схем, уводивших прочь от первоисточников — народного и городского бытового фольклора. Молодой композитор обратился к развитию распевности, которую давала только вокальная музыка. Как он писал, «наличие текста помогает мне развивать конкретное образное мышление». Характерно, что из всей мировой классики Соловьёв больше всего любил творчество норвежца Эдварда Грига и финна Яна Сибелиуса — его привлекала естественность и яркая эмоциональность их стиля, склонность к народной мелодике и импровизации. Вероятно, этих трёх композиторов роднила также и любовь к неяркой северной скандинавской природе…

Студенческая жизнь дала Соловьёву отличные возможности для развития таланта: в составе концертной бригады он с успехом выступал в рабочих клубах, а то и просто в заводских цехах в обеденный перерыв с импровизированными куплетами, в которых «бичевались отдельные недостатки». Поучаствовал он и в создании песни для хоровой олимпиады профсоюзов — её потом отпечатали на листовках и во время праздников разбрасывали с самолёта над городом. К 1930-му относится начало его сочинительской карьеры — написаны первые семь работ: два романса и пьесы для спектаклей кукольного театра. Впрочем, их автором значился некий «В. Седой». В следующем году весь соловьёвский курс во главе с Рязановым перевели в Ленинградскую консерваторию — одарённость всех студентов была несомненна.

К середине 1930-х основное направление творчества молодого композитора вполне сложилось — он создавал большей частью лирические песни. Однако тогда это было не особо актуально; в тренде, как сказали бы сейчас, были песни совсем другие — бодрые, маршевые, оптимистичные, яркие образцы которых стране дал великий Исаак Дунаевский. Советское высшее руководство рассматривало песню в качестве средства массовой агитации — и потому успех в те годы обходил «Седого» стороной. Не «прозвучали» ни первый его вокальный цикл «Песни восставшей Венгрии» (1932), ни первый опубликованный издательством «Тритон» сборник песен (1934), ни даже «Песнь о Станке» на слова А. Безыменского. Он не раз принимал участие в песенных конкурсах, приуроченных к памятным датам, но безрезультатно. Кстати, консерваторию Соловьёв так и не окончил — не сдал экзамен по немецкому языку…

Первый успех пришёл к Василию Павловичу в 1935 году, когда его заметили в Москве: известная певица Ирма Яунзем с большим успехом представила его балладу «Гибель Чапаева» (слова Зинаиды Александровой) на Декаде советской музыки. Тогда же знаменитый Леонид Утёсов впервые исполнил его песни «Казачья кавалерийская» и «Служили два друга». Вскоре «Гибель Чапаева» опубликовали для разучивания ленинградские газеты «Смена» и «Красный Балтийский флот». В следующем году «Седого» наконец заметили и в родном городе: на очередном ленинградском конкурсе массовой песни первых премий были удостоены сразу две его работы «Парад» (слова Александра Гитовича) и «Песня о Ленинграде» (текст Елены Рывиной). На волне успеха Соловьёв начал искать себя и в крупных формах. С 1938 года он работал над оперой «Дружба» на актуальную тему — о сотрудничестве колхозников и пограничников. Её либретто создавал знаменитый Михаил Булгаков, однако дело не заладилось, и опера пропала. Другой крупный проект той поры Соловьёв таки довёл до конца: в 1940 году в Театре оперы и балета имени Кирова в Ленинграде прошла премьера его балета «Тарас Бульба», через год его поставили в Большом театре в Москве. Впрочем, особого успеха эти постановки не имели. Но отметим: именно тогда на афишах впервые появилась знаменитая впоследствии фамилия — Соловьёв-Седой. Кстати, в предвоенные годы началась и работа Соловьёва в кино: он написал несколько вставных песенных номеров для фильмов, снимавшихся на Минской и Одесской студиях.


nota bene

Попадали песни на фронт именно благодаря нотным открыткам и листовкам. Другого пути практически не было. Ансамбли никак не могли объехать все фронтовые позиции. Да и выступать во время боёв в Севастополе было невозможно. Репродукторов не было, военные оркестры на поле боя не играли, а музыкальные руководители сами рядовыми шли в бой. Граммофоны и грампластинки появились только в 1942 году, и их стали высылать по некоторым частям, но рассылок были десятки, а бойцов — миллионы. Главный упор был именно на листовки и нотные открытки, которые десятками тысяч высылались на фронт. Часто нотными листовками называли именно нотные открытки, как и сам Соловьёв-Седой в своих воспоминаниях.

Комментарий Юрия Кружнова


Но настоящим звёздным часом для Василия Павловича стала Великая Отечественная. Первую свою военную песню, «Играй, мой баян» (на стихи Григория Ромма и Людмилы Давидович), он сочинил уже 24 июня — и вечером того же дня она в исполнении друга Саши Борисова уже звучала из уличных репродукторов… Но настоящий прорыв произошёл в июле 1941-го. История создания знаменитой песни «Вечер на рейде» известна из воспоминаний обоих её авторов. Василий Павлович вместе с другими музыкантами трудился на разгрузке барж в ленинградском порту, вечером они отдыхали после тяжкой работы, и в наступившей тишине с корабля, стоящего на рейде, доносились звуки баяна. «В эти минуты — вспоминал композитор, — у меня зародилась идея с описанием этого тихого чудесного вечера, выпавшего на долю людей, которым вскоре предстояло идти в бой». Он придумал фразу «Прощай, любимый город!», остальные слова сочинил поэт Александр Чуркин, работавший неподалёку. Но в городском отделении Союза композиторов новую песню не одобрили как излишне «упадочную и минорную»: особой героики и призывов идти в бой в ней и правда было не слышно. Одним словом, разрешения на её исполнение авторам не дали. И быть бы этому шедевру неизвестным людям — но нет. На обратном пути Соловьёв-Седой заглянул в гости к своим старым друзьям, в Центральный ансамбль Военно-морского флота, созданный незадолго до войны знаменитым Исааком Дунаевским. Показанная автором новинка поразила коллег своей сдержанной мощью и одновременно задушевностью; они разучили песню и на свой страх и риск начали исполнять на концертах. К началу 1942 года «Вечер на рейде» пела уже вся страна, а Соловьёв-Седой стал по-настоящему народным композитором. Популярность этой песни в войну была столь высока, что на разных фронтах появились её переделки. Парашютисты пели: «Споёмте, друзья, / ведь завтра в полёт / Летим мы во вражеский тыл…» Крымские партизаны подхватывали: «И ранней порой / мелькнёт за спиной / зелёный мешок вещевой…» Очень любили эту песню и в Севастополе, где во время героической обороны она распространялась на листовках. Сегодня можно сказать: даже если бы Василием Павловичем не было создано ничего после этой вещи — он и так вошёл бы в состав лучших авторов русских песен XX века. В 1943-м за три песни («Играй, мой баян», «Вечер на рейде» и «Песня мщения») Соловьёв-Седой был удостоен Сталинской премии 2-й степени.


ā propos

Из воспоминаний В. П. Соловьёва-Седова:

«Я иду по знакомому до слёз Ленинграду и слышу мягкую виолончельную партию Львиного мостика, барабанную дробь памятника Суворову, гобои Дворцовой площади, шёпот и шелест листьев Александровского сада…»

«Я вслушиваюсь, и, действительно, каждый памятник, мост, особняк, каждая набережная, каждое дерево имеет свою тему, свой образ, своё музыкальное развитие, свою мелодию и подголоски. Застывшая музыка архитектуры звучит, и я отчётливо слышу это звучание».

«Ленинград всегда был большой радостью моей жизни. Я родился и вырос в Ленинграде. Я люблю свой город до самозабвения. Моя тема — это Ленинград. Моя привязанность — это Ленинград. Моя гордость — это Ленинград».


Василий Соловьёв-Седой
Дом по адресу Невский проспект, № 139, в котором с 1907-го по 1929 год жил будущий композитор Василий Соловьёв. Фотография Анастасии Савчук

Эвакуированный из Ленинграда в последние дни перед началом блокады, Соловьёв-Седой попал в Чкалов (сегодня Оренбург), где организовал театр миниатюр «Ястребок», с которым начал колесить по прифронтовым частям с концертами. Для него настало крайне напряжённое в творческом отношении время: новые песни следовали одна за другой, как из пулемёта — каждые несколько дней по новому произведению. Путь песни к слушателям сжался до предела: Василий Павлович выучился играть на аккордеоне и сам исполнял новые вещи перед солдатами и матросами — бывало, уже через несколько часов после сочинения. При таком творческом подходе, с идеально налаженной обратной связью со слушателями, не могли не рождаться время от времени замечательные номера, а порой появлялись и настоящие шедевры. Большой популярностью в 1943-м пользовалась соловьёвская вещь в исполнении неподражаемого Леонида Утёсова «О чём ты тоскуешь, товарищ моряк?» (стихи Василия Лебедева-Кумача). Композитор вспоминал, что текст и музыка были написаны авторами по отдельности, но идеально совпали, будто создавались одновременно. Этот поразительный эффект объяснился просто: оказалось, поэт работал над текстом (названном им «Незримая рана»), вспоминая мелодию матросской песни «Раскинулось море широко». Но и Соловьёв-Седой сочинял свою музыку, имея в уме ту же самую стилистику! Эту песню блестяще исполнял Леонид Утёсов — как и другую, шутливый номер на стихи Виктора Гусева «Вася Крючкин» (1942).

Но главной находкой композитора в Чкалове оказалось знакомство с молодым поэтом Алексеем Фатьяновым — будущим постоянным соавтором. Вместе они создали множество жизнеутверждающих хитов — или, как тогда называли на немецкий манер, шлягеров. Все они были напрочь лишены пафоса и нарочитой героики, говорили о простых человеческих чувствах, а мелодии были очень напевны и легко запоминались. Соловьёвская фронтовая лирика была поддержкой и опорой солдат на фронте, позволяла людям выжить, не забывая о том, кто они, откуда пришли и кто ждёт их дома. На фронте Соловьёв-Седой заслужил от знаменитого полководца Георгия Жукова почётное звание «Маршал песни», которым очень гордился. Многие из военных песен Соловьёва-Седова и Фатьянова пережили свою эпоху — вспомнить хоть «На солнечной поляночке» (1943) («Играй, играй, рассказывай / Тальяночка сама / О том, как черноглазая / Свела с ума») или «Соловьи, соловьи / Не тревожьте солдат, / Пусть солдаты немного поспят» (1945). Кстати, оба стихотворения поначалу были забракованы цензурой за «легковесность» и «упадничество» и только после перелома в ходе войны были допущены к распространению.

Не одно десятилетие огромной популярностью в СССР пользовались песни Соловьёва-Седого на стихи С. Фогельсона из фильма «Небесный тихоход» (1945) — «Первым делом, первым делом самолёты, / Ну а девушки — а девушки потом!» и «Пора в путь дорогу, / Дорогу дальнюю, дальнюю…». Помню, я их пел дома всё детство, сидя с взрослыми за праздничным столом… Написанная под Кёнигсбергом в мае 1945-го песня «Давно мы дома не были» поражает и сегодня свой искренностью и задушевностью, в ней совсем нет ничего «советского» — немудрено, что уже в XXI веке её исполняют Ольга Арефьева и Олег Погудин, Игорь Растеряев и группа «Пикник». Но мне она больше всего нравится в исполнении Максима Леонидова в альбоме «Давай закурим!» (2001)… Получила эта замечательная композиция и признание властей: в 1947-м за четыре песни — «Давно мы дома не были», «Пора в путь-дорогу», «Стали ночи светлыми», «Едет парень на телеге» — композитор получил вторую Сталинскую премию (вновь второй степени). А ведь были ещё прекрасные, душевные песни, созданные в соавторстве с другими поэтами — «Не тревожь ты себя, не тревожь», «Услышь меня, хорошая» (обе на стихи Михаила Исаковского), «Матросские ночи» (стихи Соломона Фогельсона) — её прекрасно исполняла уже в 1976 году ленинградская певица Мария Пахоменко. Военную тему Соловьёв-Седой разрабатывал и после войны, создав в том же 1947-м цикл из шести песен под названием «Сказ о солдате». Наиболее известной песней из него стала «Где же вы теперь, друзья-однополчане…», и по сей день неизменно звучащая на всех встречах немногих уже — увы! — ветеранов Великой Отечественной.

В 1944-м Соловьёв-Седой вернулся в родной город, а через несколько лет был выдвинут на важный пост: с 1948-го по 1964 год возглавлял Ленинградское отделение Союза композиторов. Дальше — больше: в 1950-м его избирают депутатом Верховного совета СССР, с 1957-го по 1974-й он занимал пост секретаря Союза композиторов СССР. Самое поразительное, что при этом композитор оставался беспартийным — это говорит об огромном доверии к нему властей, привычно воспринимавших в те годы Соловьёва-Седого как ответственного за всю музыку и музыкантов Ленинграда. В этом качестве он неожиданно проявил себя умелым политиком: ни один композитор в городе при нём не был репрессирован, а многие даже переехали в новые квартиры.

Казалось бы, при такой общественно-политической нагрузке до творчества ли? Но нет — в послевоенные годы он увлекается музыкой для кино. Его песни на слова В. Лебедева-Кумача из популярнейшего фильма «Первая перчатка» (1946) о боксёрских буднях — «Во всем нужна сноровка, закалка, тренировка», «Закаляйся, если хочешь быть здоров» — были любимы многими поколениями советских спортсменов. Лирический номер из того же фильма «На лодке» трогает душу зрителя сегодня так же, как и полвека назад. Песня из комедии «Максим Перепелица» (1955) — «Солдаты в путь, в путь, в путь, / А для тебя, родная, / Есть почта полевая. / Прощай, труба зовёт, / Солдаты в поход!» — стала, пожалуй, самой популярной в Советской Армии послевоенной строевой песней: её мой отец пел на военных сборах в начале 1970-х…

Самый известный за рубежом фильм с музыкой Соловьёва-Седого — это, конечно, «Баллада о солдате» (1959) режиссёра Григория Чухрая, где звучала песня «Шёл солдат» на стихи Михаила Матусовского. Эта картина в 1960-м получила специальную премию жюри на Каннском фестивале, а затем совершила триумфальное шествие по экранам мира, завоевав около сотни различных наград. Иногда песен Соловьёва-Седого ждала причудливая судьба, и они получали вторую жизнь в новом, не предусмотренном автором качестве. Так случилось с песней «Марш нахимовцев» на слова Н. Глейзарова. Этот чудный номер в исполнении детского хора, начинавшийся словами «Солнышко светит ясное, / Здравствуй, страна прекрасная, / Юные нахимовцы тебе шлют привет!», был включён в фильм «Счастливого плавания!» (1949), но через много лет, уже в иной исторической эпохе, многие открыли его для себя в фильме другого Соловьёва, Сергея «Чёрная роза — эмблема печали, красная роза — эмблема любви» (1989). Саундтрек этого культового фильма потом не раз переиздавался. К сожалению, большая часть фильмов с соловьёвской музыкой сегодня прочно забыта — но не песни из них. Задушевная лирика, юмор и жизнелюбие, положенные на поразительно красивые, напевные и простые мелодии, — благодаря всему этому песни Соловьёва-Седого живут и сегодня, а их автор стал по-настоящему народным композитором, одним из лучших в советской истории.

За военной темой не забывал Василий Павлович и родной город. Вскоре после его возвращения из эвакуации появляется одна из самых нежных и пронзительных песен о нашем городе — «За заставами ленинградскими», с припевом, от которого лично у меня всякий раз сжимается сердце: «Над Россиею небо синее, / Небо синее над Невой. / В целом мире нет, нет красивее / Ленинграда моего». А ведь это было написано в 1945-м, когда город лежал в руинах. Как же нужно было любить его, чтобы написать тогда такую песню… А потому совершенно естественно, что в 1963 году именно Соловьёв-Седой (в соавторстве в верным А. Чуркиным) стал создателем ещё одного подлинного шедевра — «Вечерней песни», которая в исполнении великого Марка Бернеса стала неофициальным (а на мой взгляд, главным) гимном Ленинграда. Вряд ли есть хоть один наш горожанин вменяемого возраста, кто ни разу не слышал её берущего за душу вступления: «Город над вольной Невой, / Город нашей славы трудовой, / Слушай, Ленинград, я тебе спою / Задушевную песню свою…» Кстати, в 1981-м её даже переделали в гимн болельщиков «Зенита»… К песням о родном Ленинграде его певец возвращался и позже — например в «Разговоре с городом» (1972) на стихи Юрия Капустина. Эта строгая, красивая и очень образная песня, дивно исполнявшаяся Эдуардом Хилем, начиналась словами «Вдоль парапетов молча бродим мы, / Сухие листья вороша…».

Была Василием Павловичем написана и ещё одна великая песня о родном городе, но её ждала странная судьба: она получила всемирную славу — но под другим названием. Речь, конечно, о знаменитых «Подмосковных вечерах», которые изначально были написаны автором на даче в Комарово в 1953 году как… «Ленинградские вечера»! До поры до времени мелодия лежала «в столе», но когда в Москве снимали документальный фильм «В дни спартакиады» (1956) о 1-й летней Спартакиаде народов СССР и предложили композитору вставить туда несколько песен, он решил использовать давнюю наработку. Текст, по его собственным словам, «состряпал на скорую руку» М. Матусовский. Но если на минуту допустить, что при этом он представлял себе именно ленинградский вечер, а точнее, начинающуюся тихую и погожую белую июньскую ночь, то мигом объяснятся все странности этого текста, вызывавшие усмешку и недоумение не у одного поколения пародистов. «Речка движется и не движется, / Вся из лунного серебра» — это ведь не о юрких и узких подмосковных речушках сказано, нет, это о величественной Неве, где течение серой ночью и правда почти не заметно глазу… А «Песня слышится и не слышится / В эти тихие вечера» — это совсем не о подмосковных садах-лесах, где звук глохнет, если только источник не рядом. Нет, это сказано о нашей широкой, просторной Неве, где в ночной тиши отзвуки песни и правда могут быть слышны далеко-далеко — уже и слов не разобрать… В итоге название Матусовский сменил — спартакиада в Подмосковье всё-таки, — а текст менять поленился.

Авторы предполагали, что получается творческая неудача — но всё изменил исполнитель, актёр и певец Владимир Трошин. Он так задушевно исполнил эту песню, что её решили оставить в фильме (а ведь поначалу собрались забраковать!), а затем начали транслировать по радио. На VI Всемирном фестивале молодёжи и студентов, проходившем в Москве в 1957 году, «Вечера» ждал настоящий триумф — к полному недоумению автора, по-прежнему её недолюбливавшего. Вскоре американский пианист Ван Клиберн сделал «Вечера» всемирным хитом (1958), новая радиостанция «Маяк» взяла первые аккорды этой песни как свои позывные сигналы (1964), а само её название стало раскрученным брендом, своего рода музыкальной визитной карточкой СССР. В 1980-м «Подмосковные вечера» были признаны в мире самой популярной русской песней, а позднее вошли в Книгу Гиннеса по количеству исполнений. В 1959 году Соловьёв-Седой получил Ленинскую премию за песни «В путь», «Вёрсты», «Если бы парни всей земли», «Марш нахимовцев» и «Подмосковные вечера». Композитор работал в самых разных направлениях — создавал балеты и оперетты, произведения для симфонического оркестра и драматических спектаклей, — но главным жанром для него всегда оставалась Песня.

Вообще, на звания и награды власть для него никогда не скупилась: заслуженный деятель искусств РСФСР (1956), народный артист РСФСР (1957), народный артист СССР (1967), герой Социалистического труда (1975), три ордена Ленина (1957, 1971, 1975), орден Красной Звезды (1945). Прижизненные тиражи пластинок Соловьёва-Седого составили 2,5 млн экземпляров. Не раз Василия Павловича настойчиво приглашали переехать на жительство в столицу, но он всегда отказывался, говоря: «Меня за язык в Москве посадят. Долго не продержусь». Но на самом деле, похоже, причина была не в этом; просто он хорошо помнил древнюю истину — «Лучше быть первым парнем на деревне, чем последним в городе». Одним словом, нечего ему там делать, и точка!

Но никакие воздаваемые государством почести не изменили жизнерадостную натуру Василия Павловича: он до последних лет оставался душевным, открытым, отзывчивым и простым в общении человеком. Его отменное чувство юмора было известно всем: воспоминания людей, его знавших, полны соловьёвскими «приколами» и каламбурами. Договариваясь о встрече, он мог сказать: «На улице Восстания жду вас, Таня, я», а в светском разговоре с почитательницей на слова «Я вас видала во сне» следовал быстрый ответ: «А я вас — не!» Обращаясь к друзьям, он даже подписывался зачастую хитро — иногда «Васолов», а иногда и вовсе нотными знаками: «Фа-си-ля Си-до» (Василий Седой). Василий Павлович был хлебосольным хозяином, «живой достопримечательностью музыкального Ленинграда», с которым мечтали познакомиться начинающие певцы, композиторы, драматурги. Квартиру № 8 на 4-м этаже на Фонтанке, дом № 131, где он жил с 1950 года и до самой смерти (в декабре 1979 года), посещали, например, Эдуард Хиль, Эдита Пьеха, Сергей Захаров, Мария Пахоменко, Людмила Сенчина и многие, многие другие. Именитый композитор очень любил возиться с творческой молодёжью: привечал, советовал, помогал… По сути, Соловьёва-Седого можно считать основателем особой, ленинградской школы в советской эстраде 1960-х — начала 1970-х годов. Он до конца оставался Главным по Ленинградской Музыке… ♦

Василий Соловьёв-СедойВасилий Соловьёв-Седой

Василий Соловьёв-Седой
Дом на набережной реки Фонтанки, № 131 и парадная лестница с квартирой № 8, в которой с 1950-го по 1979 год жил Василий Павлович Соловьёв-Седой
Василий Соловьёв-Седой
Памятная табличка на фасаде дома. Фотографии Анастасии Савчук

Литература:

Сохор А.Н. В.П. Соловьёв-Седой. М., 1959.

Адигезалова Л.Л. Советские композиторы –  лауреаты ленинской премии: Д. Шостакович,
С. Прокофьев, А. Хачатурян, В. Соловьёв-Седой. Л., 1961.

Хентова С.М. Соловьёв-Седой в Петрограде-Ленинграде. Л., 1984.

Василий Павлович Соловьёв-Седой. Воспоминания, статьи, материалы / Сост. и ред. Хентова С.М. Л., 1987.

Гебгардт

в № 41/55, "ЗООПАРК"/Галерея основателей
София Гебгардт (в центре) перед конторой Зоологического сада. Начало 1880­х годов

Мало кто знает, что помимо Новой Голландии и Голландской реформатской церкви, в Петербурге есть ещё одно всем известное место, также имеющее «голландское происхождение». Дело в том, что Петербургский зоопарк основала когда­то именно голландка, уроженка города Гроннинген София Тер­Рееген.
В России 29­летняя София, унаследовавшая от матери рецепт и технологию изготовления голландских вафель, появилась в 1842 году и со временем добралась до столицы. Вафли она пекла умело, причём сам процесс их изготовления превратила в настоящее представление. Свой передвижной вафельный агрегат она расположила в самом центре города — на Невском проспекте, в сквере перед Александринским театром. Миловидная и обаятельная дама, одетая в национальный голландский наряд, прямо на глазах публики ловко делала вафли и тут же предлагала их желающим. «Прекрасная голландка», как её называли горожане, была всегда окружена толпой зевак. Немудрено, что она быстро стала одной из достопримечательностей Петербурга. Михаил Бутурлин, будучи проездом в столице, описывал её так: «Собою она была весьма представительна и даже величава, хоть бы прямо на сцену на роли королев и герцогинь, — высокого роста брюнетка по глазам и волосам, но со свежестью кожи блондинки, с выразительными чертами лица. Одевалась она изящно, вся в кружевах с раннего утра». Голландские вафли вошли в моду, их стали заказывать с доставкой на дом, благодаря чему София приобрела нужные знакомства среди столичной знати. Эти связи не раз пригодились ей потом.

Женщина она была энергичная, а интересы её — весьма разнообразны. В Пассаже она устраивала «Кабинет восковых фигур», на Мойке — кукольный «Механический театр», на Чёрной речке заводила прокат экипажей и манеж для верховой езды, открывала танцкласс и даже Анатомический музей. Надо думать, все эти предприятия приносили хороший доход, поскольку дали Софии возможность купить дом по адресу Большая Морская, № 60. Её имя регулярно появлялось на страницах городских газет, где Софию называли «вечно деятельной участницей общественных удовольствий Петербурга». Изменился и её личный статус: София вышла замуж за доктора зоологии Юлиуса Гебгардта. Кроме прочего, супругов объединяла любовь к животным. У Юлиуса была давняя задумка — открыть в российской столице благоустроенный частный зоосад. Много лет он обдумывал эту идею, собирал информацию, переписывался с иностранными учёными — но опоздал: 31 января 1864 года первый в России Зоологический сад был открыт в Москве. Идея уплывала из рук, надо было срочно принимать меры. 10 ноября того же года в Канцелярию военного генерал­губернатора Петербурга поступило соответствующее прошение от Ю. Гебгардта, голландца прусского подданства. Были задействованы обширные связи его жены, и через три месяца высочайшее дозволение на открытие столичного зоосада было получено.

Стартовые условия были неплохими: супругам передали большой участок земли на бывшем гласисе Петропавловской крепости, в недавно разбитом здесь Александровском парке. Причём на первые 20 лет земля предоставлялась в аренду совершенно бесплатно, но все затраты на устройство и содержание сада полностью ложились на плечи владельцев. За три тёплых месяца территория была обустроена, и 1 августа 1865 года Петербургский зоосад открылся. Первая коллекция животных насчитывала около 40 видов, среди которых были львы, тигры, черепахи и павлины. Многие из них погибли в первую же петербургскую зиму от стужи, и в новый сезон Гебгардтам пришлось, по сути, начинать всё заново. Денег не хватало. Субсидию на содержание сада, на которую так надеялась София, городские власти не дали, а посещаемость была невысока: уж очень неудобно сад располагался — Биржевого моста тогда не было, и из центра добираться сюда приходилось долгим кружным путём. Зимой посетителей не было вовсе, и чтобы не прогореть, зоосад пошёл к горожанам сам: на «континенте» были открыты временные филиалы. Один — в собственном доме Гебгардтов на Большой Морской (на этом месте сейчас ДК связи); другой — на Царицыном лугу (ныне Марсово поле) — этот балаган работал только во время масленичных гуляний. Минуло несколько трудных лет, и дела пошли лучше: зоосад приобрёл репутацию приличного места, куда можно пойти с детьми. Беда пришла в 1871 году, когда во время поездки в Берлин за очередной партией животных внезапно умер от холеры Юлиус. София, которой было под 60, уже не могла одна справиться с обширным хозяйством. Зоосад оказался под угрозой закрытия, но в 1873 году София вышла замуж за 30­летнего петербургского немца Эрнста Роста, человека талантливого, энергичного и делового, а главное — имевшего на зоосад большие планы. Поняв, что её «детище» в надёжных руках, София постепенно отошла от дел, сделав мужа официальным владельцем петербургского зоосада. Именно с приходом Роста начался, вероятно, самый интересный период в истории зоосада: в последующие 15 лет новый владелец смог превратить его в процветающее, коммерчески успешное предприятие, составившее гордость не только нашего города, но и всей России. А София дожила до почтенных 74 лет и мирно скончалась в 1887 году. Её похоронили на Выборгском римско­католическом кладбище — было когда­то такое на нынешней Арсенальной улице.

Слова Сергея Григорьева

Миних

в № 14/26, "НОВОСТРОЙКИ"/Галерея основателей

Cлова Сергея Григорьева

История разных стран знает печальные примеры столиц, основанных властителем-реформатором, а после его смерти покинутых и разрушенных. Вскоре после воцарения Петра Второго императорский двор, а вместе с ним и столица, переехали в Москву. И Петербург сразу обезлюдел: вслед за царём ушли в Первопрестольную гвардейские полки, переехали коллегии и прочие учреждения, разбежались собранные насильно крестьяне, ремесленники и купцы. Современники писали о ветшавших на глазах строениях, о траве, проросшей на оживлённых прежде улицах, о волках, уже бегавших по городу долгими зимними ночами. И если бы не тогдашний руководитель города, энергичный и трудолюбивый иноземец Бурхард-Христофор Миних — то Северная столица России не отметила бы даже тридцатилетнего, а не то что трёхсотлетнего юбилея.

Уважение к себе Миних успел завоевать ещё при жизни Петра Первого. Вот как император представил его Сенату: «Из всех иностранцев, бывших в моей службе, лучше всех умеет предпринимать и производить великие дела». Честолюбивый и талантливый инженер-гидравлик и фортификатор немало потрудился на строительстве города. Долгожданный путь к вершинам власти открылся перед ним после воцарения Петра Второго. Помогло Миниху сближение с вице-канцлером А. Остерманом.

Когда в январе 1728 года Пётр Второй вместе со всем двором переехал в Москву, именно Миниху было поручено руководить бывшей столицей. Его назначили генерал-губернатором Санкт-Петербурга, Ингрии, Карелии и Финляндии, а с 1731 года — и генерал-полицмейстером. За шесть лет своего градоначальства Миних успел очень много. В феврале 1732 года Миних основал Сухопутный шляхетский кадетский корпус — первое в России пехотное военно-учебное заведение — и стал его шефом.

Он укрепил берега Невы и построил первый постоянный Исаакиевский мост на барках напротив Сенатской площади — переправа на этом месте сохранялась почти двести лет. Под его руководством было очищено и углублено русло Мойки, возведено несколько деревянных подъёмных мостов. Миних произвёл осушение огромной городской территории между Невской першпективой и нынешним Таврическим садом — за что получил в наследственное владение десятую часть осушенных земель. Он лично руководил строительными работами в Петропавловской крепости, Кронштадте и Выборге, перенёс морской порт с Петербургской стороны на стрелку Васильевского острова.

И всё-таки граф Миних понимал, что ему одному не под силу бесконечно продлевать инерцию самодержавной воли Петра Великого. Возродить Петербург можно было только вернув в него императорский двор. И Миних, проявив недюжинный талант царедворца, решил эту фантастически сложную задачу. До сих пор историки удивляются, как ловко он смог убедить новую императрицу Анну Иоанновну и её фаворита Э.-И. Бирона в том, что им выгоднее и безопаснее править страной из Петербурга. Его усилия увенчались успехом: в январе 1732 года императрица торжественно возвратилась в Северную столицу. Период безвременья на берегах Невы миновал. Граф Миних занимал пост генерал-губернатора до января 1734 года, пока не получил назначение в действующую армию.

Однако когда в июле 1737 года после страшных пожаров была учреждена Комиссия о Санкт-петербургском строении, её возглавил не кто иной, как Миних. Он добился, чтобы дело составления плана столицы было поручено выпускнику Сухопутного шляхетского кадетского корпуса капитан-поручику Иоганну-Фердинанду фон Зихгейму. План Зихгейма стал фундаментом громадной, совершенно беспримерной для XVIII века градостроительной работы, которую развернула Комиссия о Санкт-Петербургском строении. На основе этого плана выдающийся русский зодчий Пётр Еропкин разработал первый генеральный план застройки Петербурга, определивший развитие столицы России на многие десятилетия вперед.

Роль Бурхарда-Христофора Миниха в российской истории чаще оценивают отрицательно по причине выдающегося тщеславия. Граф, президент Военной коллегии, генерал-фельдмаршал, один из самых влиятельных вельмож при дворе Анны Иоанновны — и титул, и должность, и чин, и положение добывал он не столько инженерными трудами, сколько дворцовыми интригами. Но все свои многочисленные таланты Миних употребил на то, чтобы не дать Петербургу «быть пусту». И заслужил этим почётное место в нашей Галерее Основателей.

ФОТОГРАФИИ К СТАТЬЕ:

 

Александров

в № 13/25, "ЗООПАРК"/Галерея основателей
Александров
слова СЕРГЕЯ ГРИГОРЬЕВА
Александров
Александр Александров. Фотография из архива семьи Александровых
Александр Данилович Александров любил и умел брать жизненные высоты. Доктор наук в 26 лет, лауреат Сталинской премии, академик, основатель советской геометрической школы, признанный величайший геометр столетия, мастер спорта по альпинизму, ректор Ленинградского государственного университета. Ему удавалось всё то, за что он брался. И только одно дело Александрова не увенчалось привычным для него успехом — ему не удалось создать отечественный Кембридж под Ленинградом.

Став в 1952 году ректором Ленгосуниверситета, Александров решил расширить его территорию — одному из крупнейших вузов страны стало тесно в исторических стенах. Идеально было бы расположить новые корпуса рядом со старыми, на Васильевском острове. Александров добился в правительстве разрешения занять под нужды ЛГУ соседние здания Военной академии, но тут грянули венгерские события 1956 года. О выводе военных из города уже не могло быть и речи. Пришлось искать для Университета новое место, и Александров выбрал Петергоф.

Выбор был сделан не случайно. Главный архитектор Ленинграда В. Каменский заверил ректора, что развитие города пойдёт по южному берегу Финского залива, что уже через десять лет в Петергоф придёт метро, так что для процветания «советского Кембриджа» там будут созданы все условия. Александров, которому очень нравился настоящий Кембридж, согласился с проектом устройства обособленного университетского городка в довольно-таки отдалённом пригороде. Первые распоряжения по данному вопросу Совет Министров отдал в 1959 году, а «историческое» для Университета постановление Политбюро ЦК КПСС о проектировании и строительстве университетского комплекса в Петергофе вышло в июле 1966 года. Но между этими двумя событиями, в октябре 1964-го, Александров в результате интриг был вынужден оставить пост ректора. Приняв утешительно-престижное назначение, он уехал в новосибирский Академгородок. И, конечно, бывший ректор никак не мог предвидеть, что новый генплан Ленинграда, утверждённый в 1966 году, даст городу совсем другие направления развития — на северо-запад и северо-восток. А начавшееся в Петергофе масштабное строительство шло своим чередом. Что-то существенно менять в условиях плановой экономики было нереально. В 1970-е годы за город перевели три естественно-научных факультета, и на этом «пока» остановились. Прочие факультеты остались в историческом центре города.

С тех пор прошли десятилетия. Университет по-прежнему разорван надвое. Проект питерского Кембриджа оказался утопией. Разумеется, всё это нанесло огромный ущерб вековым университетским связям и традициям, а особенно — удалённым от головных зданий СПбГУ факультетам. И, к сожалению, имя большого учёного А. Александрова всё чаще вспоминается в связи с этой историей.

Дом культуры и науки СПбГУ в Петергофе (так называемая «Шайба»). Фотография Лены Зайцевой
Дом культуры и науки СПбГУ в Петергофе (так называемая «Шайба»). Фотография Лены Зайцевой

Обложка публикации:

Нагрудный знак, свидетельствующий об окончании Ленинградского университета (так называемый «поплавок»)

Победоносцев

в № 12/24, "ВОДОПРОВОД"/Галерея основателей

слова СЕРГЕЯ ГРИГОРЬЕВА

Победоносцев
К.П. Победоносцев. Архивная фотография
«К его имени в течение с лишком четверти века приковывалось внимание современников… одни его ненавидели и проклинали, другие славословили… одни в нём видели ангела-спасителя России, другие — её злого гения. Безразлично к нему никто не относился» — так откликнулся на смерть Константина Петровича Победоносцева в 1907 году журнал «Исторический вестник». Это был деятель в высшей степени незаурядный.

Долгие годы преподавая законоведение наследникам российского престола, Победоносцев стал высочайшим духовным авторитетом для двух императоров — Александра Третьего и Николая Второго. Благодаря своим выдающимся способностям он стал главным идеологом целой исторической эпохи.
Всю жизнь Победоносцев исповедовал идею истинного, ничем не ограниченного самодержавия и подчинённой ему православной церкви. Опорой порядка Победоносцев считал «простой народ», интуитивно, на основе традиции и опыта отделяющий добро от зла. Идею «служения народу» он привил и своим ученикам, будущим императорам. Но народом для Победоносцева было исключительно крестьянство — «чистое дитя, верующее душой». Его необходимо было уберечь от совращения «безбожной интеллигенцией», которой он отказывал в принадлежности к народу. Именно в этом Победоносцев видел главную задачу своей жизни. Эту задачу он решал на посту обер-прокурора Святейшего Синода в течение 25 лет.
Главное средство к духовно-нравственному развитию народа Победоносцев видел в укреплении церковно-приходских школ — низшей ступени образования. Церковно-приходская школа, по убеждению обер-прокурора, была исторически сложившейся формой учебного заведения, отвечающей духу русского народа. Под руководством Победоносцева были составлены «Правила о церковно-приходских школах». Все эти школы подчинялись Синоду, открывать их могли только приходские священники. Благодаря усилиям обер-прокурора число приходских школ начало быстро расти. К 1900 году их было уже 42 600, а обучались в них 1,6 миллиона детей.
В идеале учителей для подобных школ должны были готовить тоже в церковных учреждениях. В 1889 году Победоносцев учредил при Воскресенском Новодевичьем монастыре Свято-Владимирскую женскую церковно-учительскую школу. Её небольшое двухэтажное каменное здание, которое сохранилось до сих пор по адресу Московский проспект, дом № 104, построено в «русском стиле» архитектором Владимиром Курзановым. Свято-Владимирская школа стала первым подобным заведением в России. Попечительницей её была жена обер-прокурора Екатерина Победоносцева.
Победоносцев принимал в делах школы самое горячее участие. В первые годы, когда при школе ещё не было собственной церкви, он предоставлял для проведения всенощных служб свою квартиру. Победоносцев отмечал: «Свято-Владимирская школа выпускает ежегодно хотя и немногочисленную рать учительниц, но строго русских, религиозно убеждённых, прекрасно подготовленных к учительству и жаждущих его».
Весной 1907 года, согласно завещанию Победоносцева, он был похоронен у алтарной стены домовой церкви Свято-Владимирской школы. Обер-прокурор Синода умер после своей отставки, первой русской революции и краха всего, что было ему дорого. Всем уже стало ясно, что страна навсегда свернула с пути, по которому направлял её обер-прокурор. Последние годы жизни Победоносцев был особенно одинок: его фигура стала для всех прогрессивных россиян символом одиозных «тёмных сил». Вот почему он желал навсегда остаться у главного детища своей жизни — единственного, что у него осталось. ♦

Победоносцев
Надпись на кресте над могилой К.П. Победоносцева (1872–1907). Фотография Андрея Кузнецова

Жданов

в № 11/23, "ТРАМВАЙ"/Галерея основателей

слова СЕРГЕЯ ГРИГОРЬЕВА

Жданов
А. А. Жданов на пятой областной конференции ВЛКСМ. 1936 год. Архивная фотография

Казалось бы, Андрею Александровичу Жданову никак не место в галерее Основателей нашего города. Чем знаменит этот деятель? Тем, что, будучи основным организатором обороны Ленинграда, несёт огромную долю ответственности за ужасы блокады. Тем, что в блокадные времена не пожелал разделить с горожанами лишения и ни в чём себя не ограничивал. Что уже после войны, возглавив кампанию по усилению идеологического контроля за интеллектуальной жизнью страны (получившую неофициальное название «ждановщина»), в «своём» Ленинграде устроил образцово-показательный идеологический погром, на собрании городского партактива публично унизив и оболгав великих русских литераторов А. Ахматову и М. Зощенко. Наконец, мы помним, что до 1989 года его имя носили Ленинградский государственный университет, Дворец пионеров, судостроительный и Ижорский заводы, и даже целый городской район (нынешний Приморский). И это было неудивительно — ведь Жданов возглавлял городскую и областную парторганизацию целых девять лет: с декабря 1934 года по январь 1945 года, когда уехал на повышение в столицу.
Андрей Жданов имел стандартную биографию «сталинского сокола и выдвиженца». Вершины своей политической карьеры он достиг в мае 1941 года, когда в специальном постановлении политбюро, в связи с назначением И. Сталина Председателем Совнаркома, Жданов был официально назван заместителем вождя по партии. Подобного статуса никогда не бывали удостоены даже те партийные вельможи, которые в свое время выполняли эту роль фактически, — В. Молотов и Л. Каганович.
Самый значительный след в истории нашего города Жданов оставил, пожалуй, в градостроительстве. Ведь именно он был одним из инициаторов смещения центра Ленинграда на юг, когда в июле 1935 года постановление СНК СССР и ЦК ВКП (б) осудило планы создания городов-гигантов, призвав градостроителей резко ограничить их территориальный рост. В первую очередь это относилось к Ленинграду. К тому же нельзя было не учитывать новый возникший фактор — ухудшение отношений с соседней Финляндией. И Жданов, стремясь первым из руководителей городов воплотить пожелания вождя в жизнь, энергично приступил к работе. Уже 10 августа 1935 года он представил на утверждение СНК и ЦК ВКП (б) основные установки нового плана развития Ленинграда. Новый план был разработан и утвержден под его личным контролем и в кратчайшие сроки — уже к ноябрю1935года. Он был разработан авторским коллективом архитекторов — Л. Ильиным, В. Витманом, Л. Тверским, С. Катониным и В. Даниловым.
Тогда из всех предполагавшихся прежде направлений развития города решено было оставить юго-западное и юго-восточное, добавив к ним как основное южное. Оно совпало с Пулковским меридианом и проложенным вдоль него шоссе. Согласно новому плану, город дополнился огромным «трезубцем» с главным средним остриём — Московским проспектом (тогда — шоссе). Помимо учета возможной внешнеполитической опасности, это позволяло отодвинуться от наводнений, используя в будущем под жильё возвышенные местности Дудергофа и Пулковских высот. Таким образом, императорский Санкт-Петербург становился лишь небольшой северной окраиной проектируемого Ленинграда. Средоточием политики и культуры в нём становился циклопических размеров комплекс, расположенный в центре нового Ленинграда, на нынешнем перекрёстке Московского и Ленинского проспектов, где была запланирована и сооружена огромная площадь с Домом Советов. Тут же должны были возвышаться Дворец Красной армии и Флота, Дворец молодёжи и новый театр.
Детальный проект застройки новой магистрали создавался в течение 1935—1937 годов. В 1936 году здесь началось возведение главного административного здания города — Дома Советов. После конкурса право на его строительство получил Ной Троцкий. Он и возвёл за пять лет всем теперь известное здание, ставшее крупнейшем подобным сооружением в стране. Дому Советов отводилась исключительно важная градостроительная роль — он и прилегающая площадь должны были стать центральным ансамблем нового Ленинграда.
Жданов постоянно следил за ходом работ и лично контролировал их на всех этапах. Так, по его инициативе в 1937 году Президиум Ленсовета принял поправки к генплану. Теперь в первую очередь строились не общественные, а жилые здания. Именно жилой застройке отводилась важная роль формирования парадного фасада города Ленина. С начала 1938 года началось массовое строительство на огромном участке Московского шоссе — от завода «Электросила» до Дома Советов. До 1941 года здесь было построено 32 здания, и столько же начали возводить. Ходу небывалого в отечественной практике градостроительного эксперимента помешала война. После неё идея создания нового городского центра на юге была отвергнута — этот проект не оправдал себя ни с экономической, ни с градостроительной точки зрения.
А. Жданов был весьма видным, но никак не великим государственным деятелем. Большую часть его деяний трудно воспринимать без отвращения. Да и грандиозный план переноса центра города на юг с современной точки зрения лишён смысла. Но чего не отнять у Андрея Александровича, так это железной воли и феноменального организаторского таланта. Именно благодаря этим качествам на Московском проспекте был создан архитектурный комплекс, занявший яркое место в ряду сооружений прошлого и ставший великолепным памятником эпохи. А ещё заслуга Жданова в том, что этот комплекс возведён на пустых окраинных землях, а не ценой уничтожения исторической застройки, как случилось в Москве и Лондоне. Вот чем обязаны мы лично товарищу Жданову, и не вычёркиваем его поэтому из галереи Основателей великого города. ♦

Жданов
Московское шоссе (ныне Московский проспект). Строительство Дома Советов. 1937 год. Архивная фотография

Суворов

в № 10/22, "АЭРОДРОМЫ"/Галерея основателей

слова ИЛЬМИРЫ СТЕПАНОВОЙ

Суворов
Портрет А.А Суворова (1804-1882). Картина Франца Крюгера из собрания Государственного Эрмитажа, 1851 год

Во второй половине XIX века нашим городом управлял внук генералиссимуса А.В. Суворова, наследник его титулов — князь Италийский и граф Рымникский — Александр Аркадьевич Суворов, генерал от инфантерии, генерал-адъютант, член Государственного совета, кавалер всех российских орденов. Друг и сослуживец декабриста корнета А. Одоевского по лейб-гвардии Конному полку, Александр принял участие в событиях 14 декабря 1825 года. Только юнкер Суворов был на стороне правительственных войск. А вечером примчался к Николаю Первому и повинился, что со слов друга знал о заговоре, но вовремя не донес. За это его высочайше пожурили и послали в действующую армию на Кавказ. С войны князь Суворов вернулся героем. Был обласкан наградами, чинами, дослужился до губернатора Прибалтийского края, а в переломном для России 1861 году стал генерал-губернатором Санкт-Петербурга.
Вступив в должность 18 октября, уже 7 ноября «свежеиспеченный» губернатор явился в Петропавловскую крепость и шутя поблагодарил заключенных участников студенческих волнений за свой перевод из тихой захолустной Риги в бурлящую событиями столицу. А в декабре, перед Новым годом, выпустил 50 студентов под свое личное поручительство. При генерал-губернаторе Суворове был торжественно открыт Николаевский дворец, построена первая водонапорная станция на Шпалерной улице, основаны Обуховский сталелитейный завод и Российско-американская резиновая мануфактура «Треугольник», утвержден план застройки между Невским, Лиговским и Греческим проспектами. При нем в городе появились конка и уличные керосиновые фонари. Еще он разрешил курить на улицах и дозволил Юлиусу Гебгардту с женой Софьей открыть Зоологический сад.
Александр Аркадьевич пожертвовал собственные деньги на реконструкцию после пожара Апраксина двора, поэтому линию, выходящую на Апраксин переулок, назвали Суворовской.
Карьера Суворова рухнула после апрельского 1866 года покушения на царя, в которого выстрелил недоучившийся студент Дмитрий Каракозов. Александр Второй вызвал Суворова в Царское Село и объявил ему об аннулировании генерал-губернаторской должности. Бывший генерал-губернатор жил на Большой Морской, в доме № 47, впоследствии перестроенном и вошедшим в историю как Дом Набокова. Умер он в 1882 году и был похоронен на кладбище Троице-Сергиевой пустыни на Петергофской дороге. Кладбище это давно стерто с лица земли. ♦

Суворов
Апраксин переулок, в который выходила Суворовская линия Апраксина двора. Фотография Дмитрия Горячева

Брянцев

в № 9/21, "МЕТРОПОЛИТЕН"/Галерея основателей

слова ДМИТРИЯ БАДАЛЯНА

Брянцев
Александр Александрович Брянцев. Архивная фотография

Этот седой коренастый дяденька с голубыми глазами и профессорской бородкой — Александр Александрович Брянцев. Он — не просто основатель, а дважды основатель детского театра, который назвал Театром юных зрителей. После учебы в Кадетском корпусе, оказавшись в труппе Павла Гайдебурова, успел поработать на столичной сцене в Общедоступном театре, а в провинции — в Передвижном. Был бутафором и суфлером, актером и музыкантом. С одинаковым успехом играл стариков и подростков. Еще до революции имя Брянцева стало известно всей театральной России. Но подлинным его призванием была режиссура.

Брянцев, конечно, был романтиком. Но и — человеком дела: осенью 1921 года сумел добиться подходящего зала в бывшем Тенишевском училище, и на сорок лет дом на Моховой улице стал для него местом любимой работы, а для всех ленинградских детей — волшебным ТЮЗом, сочетающим в себе яркое сценическое действо, музыку, танец, оригинальные костюмы, удивительные декорации. Он умел притягивать и объединять вокруг себя таких же талантливых людей, каким был сам. Театр на Моховой пользовался неизменным успехом, но зал не вмещал всех желающих попасть в ТЮЗ и вскоре перестал устраивать изобретательного режиссера по своим техническим характеристикам. Поэтому, как только начала забываться послевоенная разруха, Брянцев стал «пробивать» идею строительства нового ТЮЗа. Наконец решение было принято. Место для строительства было выбрано на огромном пустыре между улицей Марата и Загородным проспектом. В то время выбранный участок, кажется, вовсе не имел названия, а прежде именовался Семеновской площадью, или Семеновским плацем.
Еще с 1740-х годов здесь размещались казармы лейб-гвардии Семеновского полка с плацем для полковых смотров и учений. Правда, по мере разрастания военного городка, а затем и гражданских заведений первоначально огромный плац-парад все уменьшался и уменьшался. Нынешняя площадь — это только северо-восточная часть бывшего полкового поля.
В школе нас учили, что здесь совершались казни.
Но есть у этого места и другая история. В 1836—1837 годах именно от Семеновского плаца была проложена первая русская железная дорога. Потом тут же вырос первый вокзал, созданный по проекту Константина Тона. В начале ХХ столетия, когда его полностью перестроил в стиле модерн Станислав Бржозовский, газеты писали, что это «бесспорно, самый интересный среди вокзалов нашей столицы». Позднее его окрестили Витебским. В восточной части плаца располагался ипподром Общества охотников конского зимнего бега. Впервые бега состоялись в конце 1880 года. Затем тут стали проводить и осенние скачки. Были построены нарядные зрительские трибуны, устроенные Леонтием Бенуа и напоминающие московские терема, а Общество получило статус императорского. Здесь же состязались первые русские спортсмены-велосипедисты, а в 1893 году прошло первое известное в России соревнование по игре в «ножной мяч». Господа спортсмены еще не знали, что просто играют в футбол.
Рядом, напротив вокзала, стояла полковая Введенская церковь, построенная К. Тоном в формах, весьма напоминавших созданный им же храм Христа Спасителя в Москве. Вместе с иконами, принадлежавшими еще Петру Первому, здесь хранились 46 воинских знамен. Увы, в 1933 году храм снесли. Во время войны на бывших дорожках ипподрома разместили подразделения зенитной артиллерии, построили блиндажи и другие защитные сооружения.
Вот на таком месте и предстояло создать новую площадь, главным украшением которой должен был стать театр. Руководствуясь идеями А. Брянцева, архитекторы во главе с А. Жуком создали проект зала на тысячу мест, где расстояние от сцены до последнего ряда составляет всего 19 метров. В этом зале просто нет кресел с плохой видимостью. Актеры, выходящие на смело выдвинутый вперед просцениум, играют здесь в окружении зрителей, сидящих в высоком амфитеатре. Полукруглый занавес открывает сцену шириной в 36 метров. Режиссер участвовал в разработке ее технического оснащения — вращающаяся по кругу площадка, пять подъемных столов для смены декораций и еще подъемный пол в оркестровой яме.
В здании ТЮЗа есть просторные, светлые фойе, остекленные галереи с зимним садом. Вокруг театра разбит огромный парк площадью более 11 гектаров. Перед главным фасадом — аккуратная партерная часть, а сзади, к югу — буйная растительность: кусты, деревья, переплетение аллей и дорожек. Александр Александрович участвовал в закладке своего театра. Это было 19 июня 1957 года, а в мае 1962 года новый ТЮЗ был открыт. Режиссер не дожил до радостного события всего несколько месяцев. ♦

Брянцев
Приемка лошадей, взятых по военно-конской повинности, на Семеновском плацу. Фотография Карла Буллы, 1904 г. Архивная фотография
Брянцев
Здание театра юных зрителей имени А.А. Брянцева. Фотография Дмитрия Горячева

Керенский

в № 8/20, "МОСТЫ"/Галерея основателей

слова ДМИТРИЯ БАДАЛЯНА

Керенский
А.Ф. Керенский. Архивная фотография
Насыщенный событиями период февраля—октября 1917 года в Петрограде более всего связан с именем Александра Керенского. Талантливый и энергичный адвокат, яркий оратор, социалист, в 35 лет ставший заместителем председателя Петроградского Совета, в марте был включен в состав Временного правительства.

Сперва Керенский — министр юстиции, но уже в мае — военный и морской, а с июля — министр-председатель, глава правительства! Мало того, с 30 августа — главнокомандующий. Газеты величают его «символ революции». При нем стояли недостроенными Дворец выставок на Екатерининском канале (ныне — корпус Бенуа) и здание Библиотеки Академии наук. Зато, как позже вспоминал сам Александр Федорович, «страна стремительно набирала силы. Повсюду укреплялись конструктивные элементы».
Пример такого элемента — керенки, «деньги нового образца, новой формы, более легкой и удобной по техническим условиям для скорейшего изготовления». Керенками называют выпущенные в 1917 году казначейские знаки достоинством в 20 и 40 рублей. Их штамповали листами по сорок штук в каждом. На новых деньгах не было ни обычных в таких случаях номеров, ни серий, ни подписей. Не было и защитной «орловской сетки». Правительство даже постеснялось сделать на подобных купюрах надпись об обеспечении их всем достоянием государства. Оформление керенок тоже было слабым: примитивного рисунка орлы с заметно поникшими, против прежнего, крыльями. Предыдущие купюры Временного правительства все-таки имели на себе изображение Таврического дворца — места заседания Госдумы. А следующие, уже не успевшие войти в оборот, содержали образ дамы (вероятно, Свободы) с Исаакиевским собором на втором плане. Даже промелькнувшие в 1919 году дензнаки «полевого казначейства Северо-Западного фронта» вместе с подписью генерала Н. Юденича несли в массы изображение Медного всадника. Керенки же никак не были связаны с видами Петрограда. В народе их называли «от кваса ярлыки» и не любили. Тем не менее это — главное, что оставил на память о себе один из самых ярких и кипучих деятелей прошлого века. ♦

Керенский
Ассигнация достоинством в двадцать рублей (так называемая керенка). Увеличена в 2 раза

Мэр Сизов

в № 7/19, "НАСАЖДЕНИЯ"/Галерея основателей

слова ДМИТРИЯ БАДАЛЯНА

Мэр Сизов
Мэр Ленинграда Александр Александрович Сизов. Архивная фотография
Председатель Ленгорисполкома Александр Александрович Сизов был строителем от Бога. Двадцать лет своей жизни он строил Ленинград и шесть лет руководил городом. А вот коренным ленинградцем Сизов не был: родился в провинциальном Архангельске. В строители пошел по примеру отца. На войну уходил рядовым саперного батальона, вернулся гвардейским капитаном. А ведь мог отсидеться в тылу, бронь ему полагалась, и оправдание имелось — маленькая дочь. Заслужив немало боевых наград, имея десятилетний опыт строек на Печоре, на Волге, на Алтае, Сизов после войны приехал в Ленинград. Здесь пришлось начинать работу начальником участка — это был шаг назад в карьере, но молодой строитель был уверен в себе. И через пятнадцать лет у него под началом трудились 60 тысяч человек — весь «Главленинградстрой».

В должности руководителя главка Сизов заслужил репутацию въедливого начальника, который вникает во все тонкости и мелочи. Рассказывают, что в багажнике служебной машины Сизов всегда возил резиновые сапоги — чтобы иметь возможность в любой момент завернуть на стройку, помесить ногами грязь и самому увидеть, как идут дела. Это в городе знали все. Но никто даже не догадывался, что такой дотошный и трудолюбивый человек, автор научных работ по современным методам строительства долго обходился без высшего образования — не было времени за партой сидеть. Сизов пошел учиться в ЛИСИ уже в такой высокой должности, при которой диплом ему могли принести «на тарелочке». А он не только сам усердно занимался, но и собрал в своем «Главленинградстрое» целую команду специалистов-практиков, которые вместе с ним заочно учились в Ленинградском инженерно-строительном институте. Судя по воспоминаниям одного из преподавателей, доцента С.А. Вольфсона, большие строительные начальники во главе с Сизовым учились, «как все», и максимум, что могли себе позволить, — это послать машину за экзаменатором, чтобы сдавать экзамен прямо у себя в главке без отрыва от очередного производственного совещания.
Сизов любил эксперименты. И ему позволяли ставить опыты на стройке. На рубеже 1940-1950-х, когда Ленинград только-только расстался с послевоенной разрухой, Александр Александрович стал разрабатывать методы скоростного строительства. Тогда за 153 рабочих дня на проспекте Стачек появились два жилых дома — № 56 и № 58. В этих домах применены сборные конструкции стропил, ставшие теперь привычными, перегородки из гипсовых блоков с опилками в качестве наполнителя, сухая штукатурка листами и цельные лестничные марши.
В 1958 году, когда большинство ленинградцев мыкались по коммуналкам и общагам, строительный трест под руководством Сизова всего за 5 месяцев возвел возле завода «Баррикада» экспериментальный кирпичный дом на 48 квартир со встроенной мебелью. Затем новый эксперимент — возле той же «Баррикады» на Магнитогорской улице строится четырехэтажный дом. Строится непривычным методом — сначала четвертый этаж, потом третий, потом второй и только когда вся эта конструкция уже поднята вверх, тогда доходит очередь до первого.
Несколько лет спустя по такой же схеме, именуемой специалистами методом подъема перекрытий, у Володарского моста на правом берегу Невы возводится пятиэтажный дом, а затем метод вошел в обычную практику. Другой пример сизовского новаторства — сборка стеновых панелей без сварки в Невском районе в 1963 году. Петлевые захваты и замковые соединения обеспечили скорость, точность и качество монтажа. Вскоре дома такого типа с индексом 1ЛГ-502 пошли в серию на Обуховском и Полюстровском домостроительных комбинатах.
Александр Сизов стоял «у колыбели» новых предприятий строительной индустрии — домостроительных комбинатов. Первый в стране ДСК возник на базе завода сборного железобетона треста № 19, где работал управляющим будущий мэр Ленинграда. Только после того как в Ленинграде организовали несколько подобных комбинатов, их стали создавать в Москве и по всей стране. По тем временам технология ДСК оказалась удивительным прорывом в строительстве. Две трети жилой площади в Ленинграде в 1960-е годы строилось силами пяти-шести ДСК. Их мощности за пять лет увеличились вчетверо, а производительность выросла почти в два раза. Причина
— новая поточная организация плюс экономическая заинтересованность строителей.
Еще один необычный проект Сизова — здание 5-го автобусного парка в Дачном. В 1966 году над ним возвели без промежуточных опор 96-метровое волнообразное перекрытие из железобетона. Эта стройка вошла в учебники. В тот же год Сизов стал председателем Ленгорисполкома, а в следующем году в Ленинграде был принят генеральный план развития на ближайшие 20–25 лет. Ленинградский мэр понимал и признавал, что в послевоенное время, когда возведение зданий окончательно превратилось из искусства в индустрию, строительство подчинило себе архитектуру.
Исправить эту ситуацию он пытался, в частности, введением должности главного художника города. Ключевой пост, созданный именно при Сизове, первым занял прекрасный архитектор Василий Петров. Они вместе с Сизовым сумели провести серьезные работы по оформлению и благоустройству Ленинграда без ущерба для городского бюджета, за счет средств и производственных мощностей предприятий.
Архитектор С.Заварихин, известный своими популярными статьями, отмечал: «Сильная городская власть позволяла осуществлять многие дела — грандиозные праздничные композиции к знаменательным датам (это оформление, тактичное и яркое одновременно, вошло в несколько монографий и альбомов), оформление и подсветку Марсова поля, гирлянды над Невским проспектом, уличные фонари, превращавшиеся на время праздников в высокие красные «свечи».
Основные магистрали города тогда приобретали особый колорит благодаря газосветному оформлению. Невский проспект подсвечивался в гамме белых ночей, а Московский — в золотисто-красной гамме. Последующим, сменившим Сизова отцам города оформление улиц казалась уже понятием третьестепенным, и многое из того, что при нем задумывалось, оказалось отвергнуто как «сизовские штучки». Архитектор Заварихин комментировал: «Хотя вся система власти и управления оставалась прежней, тонус благоустройства и оформления города резко упал. Петрову стало работать все труднее и труднее… Авторитарность личностная сменялась авторитарностью глобальной системы».
В послевоенной жизни у Александра Сизова было инфарктов больше, чем ранений на войне, и он умер, не дожив до пенсионного возраста. Через два года после его смерти в новостройках возле озера Долгое именем Сизова был назван проспект. ♦

Мэр Сизов
Проспект Сизова. Фотография Андрея Кузнецова

Графиня Панина

в № 6/18, "АКВАТОРИЯ"/Галерея основателей
Графиня Панина

слова ДМИТРИЯ БАДАЛЯНА

Пресловутый 1903 год, когда Санкт-Петербург праздновал двухсотлетний юбилей, принес много перемен. Городские власти отметили этот год открытием Троицкого моста через Неву и обновленной Петровской набережной, природа – серьезным наводнением (258 сантиметров выше ординара). В том же году женщинам позволили ездить на городской конке. А самая прогрессивная женщина своего времени, меценат и просветитель графиня Софья Панина устроила на Лиговке, в грязнейшем и беспокойнейшем районе Петербурга, необычное заведение – Народный дом для рабочих и их семей. Там, где раньше отдых и развлечение были возможны лишь в кабаке, а культурное проведение досуга означало разве что прогулку по Волкову кладбищу, в этом самом месте вдруг открылись библиотека, театр и обсерватория.

Получив прекрасное образование в привилегированном Екатерининском институте, графиня Софья в девятнадцать лет познакомилась с Александрой Пошехоновой, школьной учительницей из рабочего района, пришедшей просить ее о бесплатной столовой для нуждающихся учеников. Эта маленькая женщина произвела на графиню необыкновенное впечатление. После недолгого замужества и развода, не имея ни детей, ни иных прямых наследников, Софья Владимировна значительную долю своих капиталов отдает на благотворительные учреждения. Спустя десять лет, в 1901 году, городская Дума официально засвидетельствовала графине глубокую признательность «за труды и пожертвования на пользу народного образования в Петербурге».
Проект Лиговского народного дома Панина заказала Юлию Бенуа. Архитектор не столь известный, как его дядя Николай Леонтьевич или двоюродный брат Леонтий Бенуа, он тем не менее зарекомендовал себя как специалист, прекрасно соединяющий высокие художественные качества построек с их утилитарным назначением.
Удачным получился и Народный дом на Тамбовской улице. Театральный зал на тысячу мест – один из лучших в городе. Лестница, ведущая к нему – мрамор с красным деревом, – освещаемая солнцем сквозь огромные, во всю стену, окна. Круглая башня обсерватории с белым вращающимся куполом. На первом этаже Лиговского народного дома разместились мастерские и прачечная с новейшим агрегатом парового отопления. Выше – столовая, гимнастический зал, читальня, комнаты для занятий. В библиотеке, где устраивались сеансы синематографа и камерные концерты, установили мелодичный орган.
При Народном доме действовал Общедоступный театр, где играли русскую и европейскую классику. Здесь же давал консультации молодой способный юрист Александр Керенский.
В 1912 году Народный дом графини Паниной стал методическим центром для всех подобных домов России, а их к тому времени было 316. В 1914 году, с началом войны, большую часть дома на Тамбовской занимает лазарет, тут же происходит распределение помощи семьям мобилизованных. Жизнь вокруг все больше политизируется, и Софье Владимировне никуда от этого не деться. Она избирается гласным Петроградской думы, в мае семнадцатого года становится товарищем министра государственного призрения, а в августе – товарищем министра народного просвещения, на этом посту и застала ее Октябрьская революция.
В первый же день после переворота она распорядилась все имеющиеся в ее министерстве наличные положить в банк на имя Учредительного собрания. Панину арестовали и отправили в Смольный, а затем, продержав в тюрьме, – в Военно-революционный трибунал «за расхищение и растрату народного имущества». Возмущенный зал шумел, а один из рабочих, вызвавшийся быть у графини адвокатом, открыто заявил судьям, что они рискуют опозориться, расправившись с «человеком, оказавшимся лучшим другом народа».

Графиня Панина
Народный дом графини Паниной. Фотография Никиты Крючкова

Освободили Панину как раз перед Рождеством. Однако товарищам по заточению она обещала провести праздник вместе с ними, и вчерашняя заключенная возвращается в тюрьму. Устраивает там вечер со сценами из Евангелия, демонстрацией репродукций картин великих художников и литературным чтением. Комиссар тюрьмы попросил повторить эту программу на следующий вечер для мужского корпуса, а прощаясь, снял фуражку и поцеловал графине руку.
Покинув Петербург, Панина кружным путем добралась до юга России, где воевали Деникин и Врангель. Затем была эмиграция: Швейцария, Чехословакия, Америка. Насколько могла, она и там занималась благотворительностью. Во время Второй мировой войны Софья Владимировна организовала крупномасштабную помощь для советских военнопленных. Гитлер запретил принимать эту помощь, тогда Панина договорилась с Маннергеймом, и грузы из Южной Америки направились в финские лагеря. Скончалась графиня Софья Владимировна Панина в США в июне 1957 года.
В Петербурге, в бывшем Народном доме, больше известном как Дворец культуры железнодорожников, установлена теперь мемориальная доска в память о героической графине. Есть в нашем городе и другие адреса, хранящие память о ней. На Фонтанке, в доме № 7 осталась даже часть старых интерьеров. Этот трехэтажный особняк (другой его фасад выходит на Караванную улицу) принадлежал семье Паниных. Перед революцией в этом доме жили родственники графини князья Васильчиковы. Здесь на вечерах пел Федор Шаляпин. В двадцатые годы в этих стенах размещался Дом работников печати, а позднее – Дом обороны. Впрочем, сама Панина предпочитала жить в доме № 23 по улице Сергиевской, которая носит сейчас имя Чайковского. Дом этот выделяется в застройке аристократической улицы своей подчеркнутой скромностью. ♦

Графиня Панина
Чайная в народном доме графини Паниной. Архивная фотография

Обложка публикации:

Графиня Софья Владимировна Панина (1871 – 1957).

Архивная фотография

Киров

в № 5/17, "УПАКОВКА"/Галерея основателей

слова ДМИТРИЯ БАДАЛЯНА

Есть в Петербурге объекты недвижимости, которые прежде вели весьма подвижный образ жизни. На въездах в город у шоссе поднимают на постамент разбитые в авариях машины – в назидание лихачам. Отлетавший свое самолет заземлен в Авиагородке, царский поезд стоит под стеклянным колпаком на Витебском вокзале, революционный паровоз – на Финляндском, крейсер «Аврора» – на Неве у Нахимовского училища. Вынутая из-под воды лодка «Народоволец» установлена в Гавани на Шкиперском протоке, 10.

Киров
Подводная лодка «Народоволец». Фотография Сергея Эсви

В точно определенный нами день – 5 марта 1927 года на приморскую окраину Васильевского острова, на секретный номерной завод № 189 въехали черные машины с высоким начальством. Вместе с руководителями предприятия встречать гостей вышли совершенно уже засекреченные инженеры Техбюро № 4. Оставив машины с водителями у проходной, обладающие допуском товарищи пешком проследовали в ту часть завода, где на трех соседних стапелях было все подготовлено к торжественной закладке новых «изделий», не имевших тогда никакого другого наименования. Даже на самом заводе, даже в его дирекции далеко не все знали, что здесь будет создаваться самое грозное вооружение для Военно-морского флота республики. Но зато все узнали – не могли не узнать! – человека в военном френче, который коротко поздравил кораблестроителей с важнейшим заданием партии и наказал в самые сжатые сроки выковать оружие против врагов коммунизма. Это был вождь мирового пролетариата, член ЦК и первый секретарь Ленинградского губкома ВКП(б) Сергей Миронович Киров. Его сопровождал начальник Военно-Морских сил РККА Р.А. Муклевич. Ни в одной газете того времени о закладке в Ленинграде трех подводных лодок, разумеется, не появилось ни слова. Более того: об участии в церемонии С.М. Кирова ничего не знали даже в музее «Народовольца», который состоит сейчас из самой подводной лодки и причаленного к ней снаружи домика.
В ноябре 1926 года на Балтийском судостроительном, или, как тогда его называли, заводе № 189, создали специальное конструкторское бюро по проектированию подводных лодок. Руководить им поставили талантливого инженера-кораблестроителя Б.М. Малинина. Еще молодой человек – высшее образование он получил накануне Первой мировой войны – Малинин, тем не менее, даже «при старом режиме» успел проявить себя в работе над подводными лодками типа «Барс». И вот теперь ему предстояло в короткий срок разработать первые подлодки Страны Советов. Выполнив эту задачу, он стал профессором, доктором наук и лауреатом Госпремии.
Не прошло и полугода, как возглавляемое Малининым Техбюро № 4 представило проект большой дизель-электрической подводной лодки длиной 76,6 м и водоизмещением (в подводном состоянии) 1240 тонн. Хотя она и была меньше британской лодки «Один» и американской «Барракуды», по многим другим показателям нисколько им не уступала. Новых подлодок ждали на двух флотах. Для Балтийского флота были предложены звучные названия «Декабрист», «Народоволец» и «Красногвардеец», а для Черноморского – «Спартаковец», «Революционер» и «Якобинец».
Два года балтийская серия строилась на стапелях, еще около полутора лет достраивалась на воде. 11 октября 1931 года второй корабль этой серии «Народоволец» вошел в состав военных сил флота.
Первое время все три лодки ходили по Балтийскому морю, для непростых условий которого и были построены. Они прекрасно показали себя в условиях ограниченного фарватера и обилия мелей. После открытия Беломоро-Балтийского канала командование решило перебросить подлодки на укрепление Северного флота. В мае-июне 1933 года корабли в надводном положении совершили переход на Север. На одной из стоянок «Народовольца» навестил его «крестный папа» Сергей Киров с наркомвоенмором Климентом Ворошиловым. Впрочем, на сей раз они были только сопровождающими в свите «отца народов». О чем думал товарищ Сталин, ступив на шаткую палубу подводного корабля, сказать трудно. Зато известно, что он сказал: бортовой журнал сохранил речь вождя, давшего высокую оценку лодке и ее экипажу. Название «Народоволец» вождю точно не понравилось. Всего полтора года спустя генсек во всеуслышание заявлял: «Если мы на народовольцах будем воспитывать наших людей, то воспитаем террористов». Само собой, уже в 1934 году все три боевых корабля стали скромно называться «Д-1», «Д-2», «Д-3».
Хотя бывший «Народоволец» через несколько лет вернулся в родной Ленинград для капремонта, он уже никогда больше не встречался со своим отцом-основателем. В декабре 1934 года С.М. Киров был убит в результате, как напишут в энциклопедиях, террористического акта. Его именем назвали города, заводы, театры и корабли. Самый знаменитый крейсер Балтфлота «Киров» спустили на воду со стапеля все того же завода № 189 в 1938 году. Ленинградцы полюбили и запомнили крейсер «Киров», орудия которого защищали город во время блокады. А затем, уже в мирные дни, вплоть до 1974 года крейсер «Киров» приходил по праздникам на стоянку в невский фарватер. Сам завод все чаще стали называть Балтийским, но, конечно, вовсе не как место строительства крейсеров и подводных лодок. На Балтийском заводе, сообщали в газетах, по указанию того же С.М. Кирова наладили выпуск судов-лесовозов.
«Народоволец» – станем звать его по-прежнему – участвовал во время Великой Отечественной войны в дальних боевых походах. Его пытались взорвать глубинными бомбами и обстреливали из орудий, он не смог избежать противолодочной сети и оказался выброшенным на камни, ему пришлось ложиться на грунт, но он все перенес. «Народоволец» совершил немало торпедных атак, потопил несколько вражеских судов. И даже после войны он еще долго служил боевым кораблем, а с 1956 года стал учебно-тренировочной станцией. В это трудно поверить, но из состава плавсредств флота «Народовольца» исключили только в 1987 году. К тому времени это была единственная сохранившаяся советская субмарина тридцатых годов.
Несколько лет «Народоволец» восстанавливали и готовили к превращению в музей. Наконец в 1994 году музей-подводная лодка был открыт для публики. Действует он и сейчас.

Киров
Сергей Киров (второй справа) на трибуне, сооруженной на Дворцовой площади. На заднем плане – здание Зимнего дворца, закрытое агитационными плакатами
Перейти Наверх